Главная Новости Список в/ч Статьи Поиск Обратная связь RSS
Главная » Список в/ч » в/ч 63916 » Истории из службы в в/ч 63916 » григорьев В.А
reklama
Полезное

григорьев В.А

Воспоминания из службы в в/ч 63916. Истории из будней службы, о боевых действия, учениях, армейски байки. Пишем добаляем, рассказываем и вспоминаем !!!

Моя служба в в/ч  № 63916

25 мая 1969 - 19 мая 1972 гг.

Григорьев В. А.

    Этот рассказ я сделал для своей родословной книги, но думаю, что он будет интересен всем прошедшим службу в В/Ч 63916. Предлагаю дополнить мои воспоминания о службе в другие годы (помните о подписке). Так может получиться  документальная история части, полезная для её музея.

  После окончания техникума в марте 1969 г. я должен был ехать по распределению на работу в г. Серов в Свердловской области. Отправился в военкомат для снятия с учёта. Районный военком Ишков И. Т. уговорил меня не уезжать  и сказал, что лучше идти в армию из дома, чтобы вернуться сюда же. И ещё ему я нужен для выполнения плана по призыву.

    Почти два месяца я отдыхал после учёбы. Третьего мая я прошёл призывную медкомиссию во дворце им. В. И. Ленина и был признан годным к военной службе. Я получил военный билет. В вкладыше к нему было написано, что могу служить на «П/Л» -  подводной лодке.  Седьмого мая мне вручили повестку о призыве 9 мая в Вооруженные силы СССР. Так я «загремел под фанфары».

     В праздничный день 9 мая утром уже с рюкзаком ко мне пришёл друг Вовка Казаков, с которым мы учились в одной группе в техникуме и вместе призвались в армию. Мама уже проводила его. Моя мама накормила нас на дорогу и мы поехали с моими родителями на областной сборный пункт на ул. Левченко. Там призывники около тысячи человек  были уже расписаны по командам. Здесь я впервые узнал, что поеду на Тихоокеанский флот в г. Владивосток. Об этом объявил морской офицер. Нас быстро построили по командам (у меня была №75, Вовка оказался в другой и мы встретились только через десять лет), объявили номер вагона в эшелоне и недружным большим строем мы зашагали на вокзал Пермь II. Провожающие шли по бокам колонны. Погода была очень хорошая и настроение бодрое, праздничное.

    Всю толпу призывников загнали в туннель при выходе на перрон. Мы там стояли как кильки в банке. Было очень жарко. Провожающие остались на улице. Наконец команды построили на перроне перед своими вагонами, сделали перекличку и дали команду «По вагонам!».  Эшелон состоял из более десяти плацкартных вагонов и одного товарного в середине.  Я занял второй ярус.

   Потом на перрон пустили провожающих и родители стояли около моего вагона. Когда мы шли до вокзала, я им сказал его номер. Играл духовой оркестр. Народу было очень много,  поэтому сквозь гул трудно было разобрать слова отца и мамы. Наконец протяжный гудок объявил об отправке. Оркестр грянул марш «Прощание славянки». Тогда я ещё не знал, что означает эта мелодия для военнослужащего срочной службы. Раньше я слушал её на Речном вокзале при отходе от причала больших теплоходов.

     Так я отправился в неизвестную мне жизнь на долгих, а может и коротких, три года, которая началась с длинной, 7800 км, дороги. Не было страха. Перемена в жизни даже радовала. Было интересно увидеть и узнать что-то новое.

     Десять суток пути не показались утомительными. Старшины с флота сопровождающие нас быстро сумели организовать наш быт почти как армейский. Каждый день назначались дневальные по вагону. В их обязанность входило поддержание чистоты и обеспечение всех едой из вагона-кухни. Питание было очень хорошее – три раза в день. После обеда почти все спали.

    Кухня располагалась в товарном вагоне. Мне пришлось в ней дневалить один день. Это как-то скрасило однообразный быт дороги. Здесь я впервые увидел, как готовится пища в полевых котлах. Было очень интересно смотреть в открытую дверь вагона и дышать свежим воздухом. В плацкартном вагоне совсем другая атмосфера.

    Досуг проводили в основном за чтением и разговорами. В карты играть запрещалось. По радиосети часто передавали самодеятельные концерты призывников и поздравляли с днём рождения.

    Запомнились переезды по мосту через Ангару и Иртыш. Эти реки в тех местах шире Камы в Перми. Ехали через очень длинный туннель в горах и потом сразу оказались на берегу озера Байкал. Я это понял, потому что другой берег не виден.

    О месте нашего расположения я узнавал по названиям станций и городов и мог ориентироваться  в расстоянии до дома и до Владивостока.

    Я закончил железнодорожный техникум, и мне, как технику-путейцу, было интересно смотреть за устройством сооружений железной дороги. Я увидел в натуре то, что изучал по книгам. Меня поражало, как  можно было построить пути и множество других сооружений в таких сложных природных условиях – горы, реки, глухая тайга кругом.

    19 мая эшелон прибыл в г. Владивосток на станцию Вторая (а может Первая, точно помню, что было две) речка. Наши дорожные мучения закончились. Здесь я впервые в жизни увидел море, точнее Амурский залив, и почувствовал морской запах.

   Толпу будущих защитников отечества большим строем повели в пересыльную и учебную воинскую часть «Экипаж». Здесь нас в начале повели в баню. Вода была чуть теплая, выдали каждому маленький кусочек мыла и старые мочалки. После бани нам выдали новое флотское обмундирование в полном комплекте по росту и вещевые мешки. Гражданскую одежду мы перевязали и приложили бумажки с домашним адресом. Всё это обещали отправить домой.

     Военная форма была непривычной, да и великоватой. Мы потом её подшивали более-менее по размеру. Здесь мы провели пять суток. Приходилось выполнять разные хозяйственные работы. Особенно мне запомнилась чистка картошки. Целую ночь сидели, не помню сколько человек, и начистили три большие эмалированные ванны.

   Спали на больших нарах без матрасов. Под одним длинным одеялом умещались десятки человек. В казарме было очень душно. 

   Я прошёл новую медицинскую комиссию и испытание в барокамере как кандидат в подводники. Барокамера напоминает большую бочку с иллюминаторами, туда мы залезли человек десять с инструктором. За нами задраили люк. В камере создали давление воздуха в две атмосферы, что соответствует погружению в воду на двадцать метров. Уши сразу заложило и звук от речи слышался глухой. Нужно было зажимать нос, закрывать рот и стараться выдохнуть, чтобы выровнять давление на уши. Нечто похожее потом я испытывал в самолёте при посадке.

      Все испытания, а они были разные, я прошёл успешно и предстал перед главным врачом медкомиссии с обходным листом. Я уже думал, что буду подводником.  Так вот, этот главврач, человек уже пожилой, стал мне задавать вопросы. Я что-то разволновался и стал отвечать заикаясь. Он дал мне в руки книжку и велел читать. Конечно, тут у меня язык вообще онемел. «Почему ты раньше не сказал, что заикаешься?» - спросил он. Я ответил, что у меня никто и не спрашивал об этом. Главврач дал команду о моем направлении в береговую часть. Так мой язык лишил меня морской романтики, но и  избавил от многих трудностей военной службы.

     25 мая приехали «покупатели» из частей и нас сто салаг в сопровождении офицеров повезли на электричке к месту службы, как потом я узнал, на ракетную базу Тихоокеанского флота в/ч 63916 на берегу бухты Разбойник. 

    На поезде мы ехали около двух часов вокруг залива Петра Великого и прибыли на станцию, кажется Угольная. Это близко от части. Здесь мы сели в крытые машины, которые доставили нас в часть. За колючей проволокой мне предстояло почти безвылазно прожить три года без шести дней. Мир для меня ограничился охраняемым периметром базы. Здесь началась новая размеренная жизнь со своими законами, порядками и традициями. О чём я в последствии никогда сожалел.

     База располагается в долине между сопок, заросших дубовым лесом. Около периметра протекает небольшая речка Шимиуза с чистой водой. Она впадает в бухту. По началу место казалось очень красивым.

   Ниже я приведу историческую справку о ракетной базе, найденную мной в Интернете в январе 2010 г.

 

       

  50 лет в/ч 63916 

г. Шкотово-23 Приморского края, ст. Дунай Дальневосточной ж. д.

     Некогда жители небольшого поселка, расположенного в болотистом распадке с устрашающим названием Шимиуза (Долина змей), с опаской передвигались по его территории из-за огромного количества обитающих там ядовитых пресмыкающихся. Но тогда они и предположить не могли, что вскоре их потеснят куда более грозные соседи.
Такого оживления, как осенью 1957 года, крохотная, с минутной остановкой железнодорожная станция Южнореченск, не видела никогда. После весеннего визита в эти глухие места представителей Генерального штаба, Главного штаба ВМФ, Главного строительного управления Министерства обороны СССР, в этот район были передислоцированы два строительных батальона. Приминая буйные травы и выкорчевывая лесные заросли, люди в военной форме разгружали составы с тяжелой техникой и стройматериалами и начинали возводить первые объекты. Через два года число новоселов Долины змей возросло до четырех батальонов, и, во исполнение указаний Первого секретаря ЦК КПСС Председателя Президиума Верховного Совета СССР Никиты Сергеевича Хрущева о создании и дальнейшем развитии ракетного оружия, в том числе и морского базирования, здесь началось интенсивное возведение главной ракетно-технической базы Тихоокеанского флота.
      Первым начальником строительства был майор Виктор Швецов. Под его руководством уже к началу 1959 года были сданы в эксплуатацию одноэтажные казармы для личного состава, столовая, медицинский пункт и летний клуб. Затем военные строители приступили к возведению цехов, сооружений для хранения вооружения на технических территориях. Сама войсковая часть 63916 была сформирована согласно Директивы организационно-мобилизационного управления штаба ТОФ № 1/0775 от 6 сентября 1958 года и 14 февраля 1959 года.

       Первоначальное ее название - 30-й арсенал вооружения Тихоокеанского флота.
       Под командованием первого начальника 30-го арсенала капитана первого ранга Г.П.Ломакина и других высококвалифицированных специалистов коллектив войсковой части 63916 приступил к созданию условий для выполнения поставленных задач. К концу 1962 года в штате части состояло более ста двадцати офицеров, сто сорок старшин, шестьсот сорок матросов и около пятидесяти рабочих и служащих.
За годы своего существования личный состав базы, успешно осваивая новые виды вооружения, неоднократно принимал участие в общефлотских учениях, показывая высокую воинскую дисциплину, слаженность и четкость действий подразделений и части в целом, за что не раз был отмечен командованием ТОФ.
Напряженному испытанию подверглась часть в марте 1968 года, когда группа американских кораблей подошла к берегам Северной Кореи и стала открыто ей угрожать. В короткий срок база была приведена в состояние полной боевой готовности, работы не прекращались круглые сутки. В результате, за пять суток была выдана почти годовая норма изделий для кораблей и подводных лодок.
Мужество, профессионализм, самоотверженность проявили военнослужащие базы при ликвидации последствий ядерной аварии 1985 года на АПЛ в бухте Чажма, а также в 2000 году, при аварии на морском транспорте "Даугава".
Четыре офицера, один мичман и более сорока матросов приняли участие в контр-террористической операции федеральных войск в Чеченской республике. Трое участников награждены орденами, пятеро - медалями "За отвагу".
      За время существования части личный состав освоил и успешно эксплуатировал семь комплексов баллистических ракет, восемь крылатых и восемь комплексов зенитных.
 

    Как вы уже поняли, я прибыл в часть, которая отмечала только десятилетний юбилей. И действительно, здания, сооружения и дороги в то время были в очень хорошем состоянии. Только казарма была одна  трёхэтажная из белого кирпича. В ней на момент моего прибытия располагались три роты личного состав – примерно четыреста человек.

     Всех новобранцев-салаг зачислили в учебную роту на два месяца. Период обучения одновременно являлся карантином для выявления больных. Всех курсантов (так мы назывались до принятия воинской присяги) поселили в большую утеплённую брезентовую палатку. Ровно сто курсантов и ещё старшины-командиры из числа старослужащих спали на двухъярусных железных кроватях. Между двумя рядами кроватей был  центральный проход шириной около двух метров. Для обогрева в нём стояли две печки-буржуйки, которые дневальные тополи иногда ночью дровами. Между кроватями стояли две тумбочки одна на другой – одна на двоих. Каждый день назначались в наряд дежурный по роте из старослужащих и три дневальных курсанта. Рота состояла из трёх взводов. Командовали взводами офицеры и замкомзвода из старшин. В каждом взводе были три отделения примерно по десять человек во главе с командиром отделения. Командиром учебной роты был капитан третьего ранга (по-армейски – майор). У него был заместитель (замполит) по воспитательной и политической работе с личным составом.

    Время, проведённое в «учебке», наверное, для всех является самым тяжёлым этапом за весь период службы. Здесь всё делается по команде и по уставу. Никаких послаблений на неопытность и слабость  нет. Наказывали нарядами на разные работы во время отдыха других. Как говорили у нас в части при ночном мытье палубы (так называли пол) в казарме: «Рота спит, а я сачкую».

    В начале нужно было привыкнуть к распорядку дня. Подъём в шесть утра под заливистые звуки горна и громкой команды дневального у тумбочки: «РОТА! ПАДЪЁЁЁМ!!!». Я не зря выделил  слова крупным шрифтом. Я сам будил личный состав так же. Мне трудно было выговорить, но потом привык. Эта команда впоследствии мне снилась многие годы уже на гражданке.

     Важно было услышать эту команду и не проспать. (Со временем я автоматически просыпался за пять минут до подъёма, даже если поздно ложился). Мгновенно сбрасывалось одеяло с простыней на спинку кровати. Далее я прыгал с кровати второго яруса так чтобы не попасть на головы заспанных соседей в низу. Нужно было быстро надеть носки, ботинки и сбегать в туалет. Через пять минут по команде рота строилась на двадцатиминутную утреннюю зарядку или пробежку. Палатка стояла рядом с большой бетонной площадкой, которая называлась плац, и зарядка и строевые занятия проходили на одном месте. Ранним летним утром было приятно размяться на  свежем воздухе под команды старшины роты.

    После зарядки все умывались, одевались и заправляли постели. И здесь возникли серьёзные трудности. Матрасы и подушки были очень старые, какие-то бесформенные, сетки кроватей провисали. Нужно было так натянуть одеяло, чтобы постель лежала как плита и подушка была как надутая. По краю одеяла пальцами делался ровный кант-угол. Кроме этого кровати и подушки и даже тумбочки  выравнивались по шнуру. Вид, конечно, был красивый, но по началу это трудно давалась.

    После команды «Подъём!» был норматив – одеться нужно за сорок пять секунд в летнюю форму одежды №2 – рабочее платье синее х/б (роба) или форма №3 – суконная одежда и встать в строй. Это нужно было уметь на случай ночной тревоги. Обратный процесс по команде «Отбой!». После долгих тренировок стало хватать 30-35 секунд.  В начале некоторые ухитрялись до подъёма одеться и так лежали под одеялом.

    До завтрака была утренняя приборка территории и помещения палатки, которую мы называли «ротой» (и в дальнейшем, казарму, почему-то называли «ротой»).

    После приборки рота строилась в одну шеренгу для ежедневного утреннего осмотра внешнего вида. Поэтому перед построением нужно было начистить ботинки и бляху ремня. Синий откидной воротник с тремя белыми полосками (гюйс) и форма должны быть чистыми и поглаженными, белый чехол на бескозырке должен быть белым и натянутым. Обязательно должен быть бритым (мне редко приходилось бриться) и иметь в кармане носовой платок и расчёску, не смотря на то, что все были пострижены наголо.  У тех, кто должен был ходить с зашитыми карманами брюк несколько дней за то, что держали в них руки, утром проверяли их. Мне тоже приходилось зашивать карманы по приказу. За чистотой территории и внешним видом курсантов командиры следи очень внимательно.

     Завтрак, начинался полдевятого – после всей части (у всех в восемь утра). За столом сидели десять человек. Каждый день давали сладкий чай, три буханки белого свежего хлеба на десять человек и по двадцать граммов сливочного масла каждому. Кроме этого обычно была каша или жареная рыба (особенно мне нравилась корюшка). Каждому доставалась четверть буханки хлеба и ещё кусочек. Четверть мы называли «тюха». Она по корочке намазывалась маслом, а потом резалась на кусочки. Со сладким чаем это было очень вкусно. Уже после службы я так много лет завтракал. Конечно, тюха со временем уменьшилась до двух кусочков. Но на службе её часто было мало.  Процесс еды по-военному называется приём пищи. Пищу принимать нужно было быстро, это привычка у меня сохранилась на всю жизнь.

    Самым сытным был обед. Первые и вторые блюда менялись каждый день. Неизменным был компот, он очень редко заменялся киселём. Питание было вкусным и обильным, но всё равно не хватало. Очевидно, была велика физическая нагрузка.

    На ужин как правило давали мясное блюдо.

    Еда заканчивалась после команды старшины роты: «Закончить приём пищи. Крайним унести посуду. Выходить строиться».  Кто не успел доесть, прятал хлеб в карман. Тут следует сказать, что примерно полгода рациона питания не хватало, тяжёлый  наряд на кухню не казался в тягость даже на втором году службы.

    Весь процесс обучения воинскому делу состоял из теории и практики. То и другое мне давалось довольно легко. Умственные и физические способности позволяли усваивать новую науку. Конечно, практические занятия были утомительны.

    К теории я отношу изучение уставов. Их было четыре или пять. Как говорили, уставы написаны кровью. Они так же, как и законы на гражданке подлежат обязательному пунктуальному исполнению. Даже строже, чем законы. Уставы определяют весь образ воинской жизни. Поэтому мы зубрили их наизусть. Мало было запомнить написанное, нужно было научиться понимать и чётко исполнять. Любое нарушение уставных положений наказывается.

    Изучением уставов мы занимались четыре часа в день.

    Ещё четыре часа отводилось на строевую подготовку. В первые летние месяцы в Приморье уже стоит жара. Приходилось на солнцепёке учиться ходить строем и одному, делать повороты, отдавать честь, делать упражнения с карабином, правильно держать свое тело и даже петь в строю. За два месяца усиленной муштры курсанты из толпу превратились в красивый строй. Мне нравилось шагать в строю в ногу со всеми. Сто человек построенные по росту шли как один торжественным маршем под барабанный бой. Каждый со стороны был незаметен – была видна «коробка». Уже в кадровой роте строй состоял из более, чем двести человек Ощущения строя, движения в нём у меня сохранились до сего дня. Это невозможно забыть.

    Надо сказать, что от новых ботинок у меня появились мозоли и потом от жары грибок. На коже образовались большие пузыри и ноги воняли, хотя мыл их каждый день и стирал носки

    За две недели до окончания «учебки» мы начали изучать присягу. Ёе надо было говорить перед строем наизусть. Мне пришлось долго репетировать её вслух, чтобы потом не заикаться.

    В нашей роте были ребята более десяти национальностей. Русских примерно половина. Особенно много было призывников из средней Азии – узбеки, таджики, казахи и из других республик Советского Союза. Многие из них приехали из отдалённых аулов и кишлаков и  по-русски не понимали ни слова. Им действительно было тяжело. В начале они старались держаться обособленно. И в кадровой роте примерно было такое соотношение. Но, как-то они постепенно осваивались и потом опережали русских по службе.

    Помню, дневальный по роте у тумбочки говорил, взяв телефонную трубку: «Матрос Кулибаев чёрная трубка смотрит, Вас слушает».

    Кроме учёбы были политзанятия, на которых замполит рассказывал об истории и традициях части, новостях в мире и в стране.

    Свободное время было только после ужина, Можно было написать письмо, привести в порядок одежду, почитать, оставались силы на футбол и другие спортивные игры.

    Кроме дневальных были наряды на кухню. Однажды послали мое отделение  (десять человек)  после ужина чистить картошку. Мы до часу ночи кое-как начистили две ванны, а потом ещё какое то время снова чистили толстые картофельные очистки по приказу дежурного по камбузу (так называли столовую).

    А теперь расскажу, как я стал сапожником и радиомехаником.

    От длительной строевой подготовки на бетонном плацу уже через месяц у моих ботинок износились каблуки и подошвы стали отрываться. И вот в свободное время взял я у нашего баталера (он заведовал хозяйством) резину, гвозди, молоток, нож и сапожную лапу. Сел около палатки с лапой между ног и приступил к ремонту обуви. Отец также дома  дел и я это усвоил. Для первого раза получилось прилично. На мою беду, а может и к добру, старшина роты увидел мою работу и похвалил. На вечерней поверке он объявил о моем назначении ротным сапожником. И посыпались заказы.

    Меня освободили от всех нарядов и работ. Каждый вечер в свободное время в течение месяца я ремонтировал чужие ботинки. В начале было интересно, я стал полезен всем. Да и побыть одному без толпы тоже хотелось. Мне дали большой снарядный ящик со всеми ротными инструментами. Я стал ими заведовать. Старшина роты научил меня шить нитками шилом с крючком распоротые ботинки. Было приятно отдавать хозяину отремонтированную обувь. Умение ремонтировать обувь пригодилось мне в дальнейшей жизни.

     А радиомехаником я стал не случайно. Я увлекался радиотехникой с восьмого класса. Уже под конец курса молодого бойца нас стали распределять по специальностям для прохождения службы. И вот однажды перед строем незнакомый офицер – капитан-лейтенант (потом он стал моим начальником) объявил курсантам: «Радиолюбителям выйти из строя». Я сделал два шага вперёд, вышли ещё двое. Он записал наши фамилии и сказал, что мы будем служить в радиоизмерительной лаборатории – РИЛ. Позднее выяснилось, что те двое ничего не понимали в радиотехнике, а просто любили слушать радио. Мы потом оказались в одном отделении РИЛ и служили вместе все три года. Я работал в РИЛ 6А, они в РИЛ 6Б. Что это такое, я ещё расскажу.

    В учебке мне запомнились два случая. Служил с нами здоровый по комплекции парень ростом почти два метра. И был у него один серьёзный не достаток – каждую ночь он мочился в постель, а утром выносил матрас и простыню на улицу сушиться. Его даже ночью дневальный специально будил, чтобы он отлил. И это не всегда помогало. Скоро после учебки он был комиссован т. е. демобилизован из за болезни.

    Второй случай более серьёзный. Курсант-хохол, с Украины значит, не хилый парень, во время наряда на камбузе отрубил себе палец. Специально или нет, я не знаю, но военный трибунал осудил его на три года дисбата за членовредительство. Суд проходил в клубе части.

    Здесь я отметил свой девятнадцатый день рождения. Меня в этот день командир роты поздравил перед строем, в столовой для именинников был накрыт отдельный стол с «ничьяками».

    Два месяца напряжённой учёбы пролетели быстро, мы усвоили азы военной службы, познакомились друг с другом. Наступил торжественный день принятия воинской присяги.

Само собой разумеется, какой порядок накануне мы наводили во всём!

   27 июля 1969 года в день Военно-Морского Флота СССР перед торжественным строем части, а с офицерами это более пятисот человек, я, почти не заикаясь, с волнением произнёс:

 

       Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников.
Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыханья быть преданным своему народу, своей Советской Родине и Советскому Правительству.
Я всегда готов по приказу Советского Правительства выступить на защиту моей Родины - Союза Советских Социалистических Республик, и, как воин Вооруженных Сил, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.

   Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся.

     Командир части Абрамов и главный инженер Архангельский поздравили нас, теперь уже бывших курсантов, с вступлением в ряды вооружённых сил СССР и пожелал успехов в службе. В этот день мы пришили чёрные погоны с  жёлтыми буквами ТФ и стали матросами Тихоокеанского флота.

    В праздничный день было особое меню на камбузе, проводились спортивные соревнования, был самодеятельный концерт. Каждого из нас фотографировали на память.

    На другой день мы узнали, что вся учебная рота поедет в военный совхоз на сельхоз работы. Это был наверно самый лучший приказ после приказа о ДМБ. Настоящая военная служба откладывалась ещё на один или два месяца (точно уже не помню).

    За время сельхоз работ мы побывали в трёх местах. Я увидел красивую  природу Приморья от побережья Тихого океана до глухой тайги. Берег мне запомнился тем, что мы купались в морской воде, здесь я впервые увидел настоящих больших, около полуметра в диаметре, медуз. Они в большом количестве лежали мёртвые на берегу как куски холодца, только бледно-голубые.

   (За свою жизнь мне пришлось дважды бывать на Чёрном море в 1977 и 1989 гг. и в 2010 году ополоснуть руки в Финском заливе Балтики).

    Как-то мы шли через тайгу. Огромные кедры окружали нас. Спелые шишки висели высоко. Старослужащий старшина сумел подняться по толстому стволу и тряс ветки. Мы собирали шишки и потом обжигали их на костре. Орехи были очень вкусные.

   Ещё мы собирали ягоды лимонника и маньчжурские орехи (они похожи на грецкие орехи).

    На полях мы собирали картошку, огурцы и помидоры. Очень вкусны были малосольные огурцы в огромных бочках. С питанием проблемы не было. Очень нравилась вареная в солёной воде кукуруза. В кукурузном поле я чуть не заблудился. Она была высокая, и я с трудом вышел с поля.  Варёные креветки мне не нравились, хоть это считается деликатесом.

    Пищу мы готовили сами. Мне нравилось готовить на тридцать человек, и я часто этим занимался по желанию. Ребята хвалили мой суп и второе.

    Пришло время возвращаться в часть. Началась настоящая военная служба.

 

Как я осваивался в большом коллективе

  

    Из «учебки»  примерно тридцать человек со мной попали служить в первую роту. По списку в это время в ней стало более 220 человек. Это было самое большое, из  трёх, по численности подразделение в части. Все кровати в казарме стояли в два яруса, проходы между ними оставили минимальными, кроме центрального прохода для построения. Все необходимые бытовые условия были обеспечены, был даже бильярд.

   Национальный состав был очень разнообразный – более десяти национальностей. Большую долю составляли представители Средней Азии.

   Здесь стало заметно деление личного состава по годам службы и к этому нужно было привыкать. Мне ещё не приходилось каждый день находиться в такой толпе.

   В роте было шесть взводов и обособленное отделение РИЛ – радиоизмерительная лаборатория. В это отделения попали я и ещё двое салаг. С нами стало восемь человек. Наше отделение стояло в ротной шеренге в два ряда на левом фланге почти у двери ленинской комнаты. Первый взвод (управление) занимал место в проходе почти от тумбочки дневального.  Я часто стоял самым крайним. Командиром отделения был старшина 2-ой статьи Кудряшов, мой тёзка, призванный на год раньше. (Он ушёл на дембель главным старшиной).

     Распорядок дня был такой же, как в учебной роте. День начинался с команды дневального: «Рота, падъё-ём!» в 6-00. А заканчивался общим построением в казарме для вечерней поверки и командой после неё: «Рота, отбо-о-о-й!» в 22-00. После этого два часа запрещалось свободное хождение, кроме «нарядчиков». Вместо постоянной учёбы стала работа в цехах. Личный состав занимался хранением и обслуживанием ракетной техники, хранящейся в подземных хранилищах. Обслуживание – это консервация, регламентные работы, испытания. подготовка изделий (так называли ракеты всех типов) и выдача их для боевого применения на кораблях и подводных лодках. Перевозкой изделий на корабли занималась 3-я авторота.

    Каждый понедельник до обеда проходили политзанятия и строевая подготовка, а потом – работа в цехах. На политзанятиях изучали уставы, слушали лекции по политическому положению в стране и в мире, много времени уходило на чтение и изучению работ Ленина. Даже обязательно конспектировали их. Чем больше запишешь, тем считалось лучше. Поощрения (отпуска, звания и др.) давались за успехи в боевой и политической подготовке.

   Каждый четверг после ужина святое дело – чистка карабинов.

   В субботу были аврал - это генеральная уборка в казарме, стирка постельного белья в прачечной и баня. Личную одежду каждый стирал сам в казарме или в бане.

   Самой тяжёлой с непривычки было мытьё «палубы». В казарме размером примерно 60*12 м был деревянный (кроме санузлов), с соскобленной почти везде краской, пол. Мы драили его щётками и с мылом, а потом грязную воду сгоняли большими резиновыми скребками в кучу и лопатой черпали в «обрез» (так назывались тазы). Остатки вытирали ветошью. Часто после мытья, пол натирали до блеска розовой скипидарной мастикой. Получалось очень красиво.

    Пол из кафеля драили кирпичом, чтобы стереть следы от резиновой подошвы ботинок. Большие напольные чугунные унитазы отмыть было невозможно и мы их по очереди красили чёрной краской. Чистоту в гальюнах (туалетах) каждый день и ночь наводили «нарядчики» и дневальные.

    Кроме аврала палубу на среднем проходе часто драили нарядчики (наказанные значит) после отбоя или в личное время после ужина. Мне часто приходилось этим заниматься на первом году службы.

   Воскресенье – выходной день и «фильма». В этот день я обычно посещал библиотеку.

   Утро (если погода позволяла) начинался с утренней пробежки и зарядки на строевом плацу, зимой – обычно пробежка. Потом приборка в казарме и на улице. О случаях во время приборки я ещё расскажу. Вечером была обязательна получасовая прогулка ротным строем с песнями перед вечерней поверкой и сном. Хорошо пелось на морозе под чеканный шаг сотен ног.

    Свободное время мы проводили в хорошо оформленной ленинской комнате. Здесь можно было почитать и поиграть в разные игры. Работал телевизор.

    Каждый рабочий день начинался с утреннего развода части в 9-00. На плацу перед штабом выстраивалась вся часть (более 500 человек). Командир части или главный инженер зачитывали приказы, давали общую информацию о положении в части. Затем под барабанный бой все строем отправлялись по своим боевым постам.

   Здесь же каждый день в 17-00 проходил инструктаж суточного наряда. Этим занимался дежурный по части офицер. Заступающие в суточный наряд отдыхали (спали) после обеда два часа. Потом в течение часа готовились к наряду. Подготовка заключалась в чистке и глажении формы и повторения инструкций с обязанностями.  На разводе дежурный по части проверял внешний вид и знание обязанностей.

   О нарядах я расскажу особо.

   Суточный наряд в казарме состоял из дежурного по роте (старший матрос или старшина) и трёх дневальных. Их обязанностью были поддержание чистоты в казарме, подача команд личному составу в соответствии с распорядком дня и охрана казармы.

   Один дневальный со штык-ножом на поясе четыре часа стоял смирно около тумбочки с телефоном, перед входом в казарму. Он должен был громко подавать команды для всех (у меня вначале возникали проблемы с этим) и отдавать честь каждому входящему. Такое стояние было очень утомительным, особенно ночью. Дневальной службе полагалось спать четыре часа.

   Один раз меня уже на третьем году службы назначили дежурным по роте. Отдавая команды, стоя перед большим строем, или делая доклад командиру, я волновался и часто заикался. Больше меня по моей просьбе не назначали дежурным.

   Подобный наряд был в штабе. Там надо было стоять около знамени части при входе.

   Был караульный наряд для охраны складов внутри части. Это самая лёгкая служба, но и ответственная. Карабины выдавались без патронов.  

   Наиболее трудоёмким считался наряд на камбуз (так называется столовая). Для салаг это сытное место. Ради еды даже грязная работа была приятной. На камбузе было три поста – посудомойка, кухня и зал. Самой тяжелой с непривычки казалась работа в посудомойке. Вся посуда, кроме кружек, была алюминиевая, это упрощало обращение с ней. Посудомоечная машина часто не работала и чашки с тарелками сваливались в ванну с мыльным раствором. Потом веслом я с грохотом их перемешивал и полоскал в другой ванне с проточной чистой водой. Работа простая, но сотни чашек и тарелок несколько раз нужно  было перебрать руками. Бачки и чайники приходилось каждый драить щёткой.  Иногда в место хозмыла применяли соду или горчицу. От соды разъедало кожу (перчатки не всегда защищали), а от горчицы щипало глаза и нос. От парежа и пота роба быстро намокала. Фартук защищал только в начале. После наряда на кухне приходилось стирать робу. Рабочую одежду стирал просто – клал её на кафельный пол в умывальной, поливал из шланга холодной водой, намыливал и драил щеткой как палубу. Потом она обтекала в висячем состоянии и сохла в сушилке. Вылинявшие робы красили летом в больших котлах на улице.

   Чистоту посуды строго проверял дежурный по камбузу.

   Работа на кухне заключалась в помощи поварам. Нужно было принести со склада продукты, чистить овощи (кроме картошки), рубить мясо. Главная задача наряда – мытьё котлов, кухонного инвентаря, пола и стен. Всё нужно было мыть и чистить очень тщательно. Зато и награда была «царская» - хлеб, оставшееся варево и мясо из котлов и фрукты от компота. Много пищеотходов отправлялось на свинарник.

    Хлопотливый наряд был и в зале. Нужно накормить почти двести человек. Обязанностью зального было мытьё эмалированных кружек в хлорном растворе. Отдельно мылись ложки и вилки, протирались столы. Вечером драился бетонный пол. Зальный приносил из кухни хлеб, бачки с едой и чайники, посуду из посудомойки. При таких обязанностях больше всего от беготни уставали ноги.

    Питание было очень хорошим. Запомнились жареная корюшка по утрам, горбуши я столько съел, что после армии её не очень-то уважаю. Всегда было мясо – свинина,  новозеландская баранина или тушёнка. Повара из южных республик готовили очень вкусный плов. У русских так не получалось. Компот каждый день на обед. Редко бывало, что бы вместо хлеба давали сухари, галеты или консервированный хлеб. Иногда к обеду полагались витамины и чеснок.

    Не более двух раз в месяц наша рота заступала в караул, подменяя караульный батальон. О случаях в карауле я расскажу отдельно.

    Примерно раз в три месяца наша часть была дежурной по гарнизону. Нам приходилось выгружать вагоны с мукой, углём, солью, с мясом и рыбой. Особенно тяжело доставалось зимой на вагонах с промороженными солью и углём. Долбили их до кровавых мозолей на руках.

    Два раза за время службы приходилось участвовать в составе патруля за территорией части. В это время я чувствовал себя как бы на свободе.

   Личный состав в роте делился на салаг, годков (прослуживших один год), дедушек и дембелей. Дедовщины в современном извращённом  понимании этого слова не было. Я не видел мордобоя или откровенного унижения младших. Бывало, молодёжи приходилось делать за «стариков» более тяжёлую работу. Процветало воровство новой одежды у салаг. К первой демобилизации при мне у меня украли зимнюю тельняшку, потом шинель и бушлат. Командование с воровством не боролось и дембеля уходили домой во всём новом - ворованном или обмененном.  Первые полтора годы моей службы численность личного состава была большой. Зато потом после каждой демобилизации численность стала заметно снижаться (постепенно сократилось воровство)  и все принимали участие в выполнении любой работы.

   Мне понадобился один длинный, как казалось, год, чтобы полностью освоиться с воинской службой. Особенно тоскливо было через полгода - когда при мне первый раз демобилизовывались другие. Для них в день отъезда в 6-00 по радиосети включали торжественный марш «Прощание славянки». Я слушал его много раз, прежде чем марш исполнили для меня.

   Однажды на первом году службы у меня накопилось более сорока нарядов вне очереди – так часто из-за мелочей меня наказывали. Командир отделения вдруг захотел (а может по приказу) поговорить со мной «по душам». Он понял, что для меня его наказания уже не действуют. И мне было безразлично количество нарядов. За работой время службы проходило быстро. После этого разговора наказаний стало значительно меньше. Даже когда после вечерней поверки перед отбоем старшина роты командовал: «Нарядчикам выйти из строя», командир отделения  говорил – «Григорьев, на месте». Уже, будучи командиром отделения перед дембелем, я очень редко наказывал нарядами вне очереди.

   Часто видел во сне Каму с горы на ул Крупской. Этот пейзаж отложился в моей памяти с детства.   Закрывал голову одеялом и чувствовал себя как дома.

   Иногда думалось, что если бы сейчас отпустили, то я пешком пошёл бы домой. 7000 км по шпалам не казались преградой.

   Радостно было получать письма из дома и от друзей по техникуму.

   Постоянная занятость отвлекает от лишних мыслей и, начиная примерно со второго года службы, время полетело заметно быстро.

    Однажды у нас была эпидемия вшей. Пришлось сбривать все волосы, обрабатывать себя и одежду керосином. Гнид выжигали из швов утюгами.

    Летом мы часто вывешивали зимнюю одежду для просушки. От влажного воздуха она покрывалась зелёной плесенью. Даже сигареты в ларьке бывали с плесенью. Малейшие раны на коже долго не заживали.

    Запомнилась команда: «Бегом по трапу!». Бежать приходилось только на второй этаж казармы.

    При мне (как помнится) командирами части были капитан 1 ранга Абрамов, подполковник Дроздов и капитан 2 ранга Архангельский, он же был главным инженером, начальник штаба - майор Кожевников. Он же был командиром части. Командирами 1-ой роты были ст. лейтенанты Фокин, Гадоев (?) и Родин, капитан Малютин, лейтенант из морской пехоты (фамилию не помню), замполит роты ст. лейтенант Зайцев (?). Запомнился с очень хорошей стороны старшина роты гл. старшина Герцен. Последним при мне старшиной роты стал старшина 2-ой ст. Прок после старшинской «учебки». До этого он прослужил всего один год. Два года командиром отделения РИЛ был старшина 1-ой статьи Кудряшов В.

   Первым начальником РИЛ 6А был капитан 3 ранга Станислав Борисович Скляренко, его сменил  в марте 1972 г. капитан-лейтенант Гаврилков Виктор Дорофеевич.

   За время службы мой вес изменился с 69 кг до 72 кг. Как раз по годам службы.

   Я рассказал об общевойсковой службе. Теперь расскажу о своей главной воинской специальности – о работе радиомеханика.

 

Как я стал специалистом 1-го класса и техником

  

    В части работала радиоизмерительная лаборатория. До меня её разделили на две лаборатории. Новая,  РИЛ 6А, должна была заниматься приборами автопилота, а 6Б работала с блоками СВЧ под землёй.

    Моя радиоизмерительная лаборатория №6а к моему приходу существовала пока только на бумаге. Для неё выделили три большие комнаты в одном из цехов (кажется во втором). Одноэтажное кирпичное здание находилось на поверхности земли в отличие от других - подземных. В большие окна была видна улица и главное – солнце. В этом цехе занимались обслуживанием крылатых  ракет П-6 для подводных лодок. Я сам не попал из-за дефекта речи на подводную лодку, но зато пришлось готовить главное оружие для подводников.

    Комнаты освободили от чего-то и сейчас в них уже велись ремонтные работы силами трёх человек – два старшины 2 ст. Илья Морданов и Валера Кудряшов с разницей службы в полгода и один матрос Аркаша Киселёв из Ижевска. Он был старше меня по службе на полгода. С ним я быстро подружился на всё время его службы. Ещё были три офицера. Один из них – капитан 3-го ранга Скляренко С. Б. был назначен начальником лаборатории. Он был очень технически грамотным и многому в последствии меня научил, кроме пайки.

    Стены уже покрасили и ждали привоза линолеума. Мне предстояло создавать новую лабораторию почти с нуля. При мне стали привозить необходимую для работы аппаратуру, оборудование и мебель. Мы вместе с офицерами начали изучать материальную часть автопилота крылатых ракет П-6 и приборов для его контроля. Ребятам старше меня теория была неинтересна, но зато меня эта наука очень увлекла. Сказался опыт радиолюбительства. Автопилот управления полётом состоит из нескольких сложных электромеханических и электронных блоков. Очень точная и тонкая механика гироскопов требовала нежного обращения и почти стерильности в помещениях. Перед постоянной работой с приборами мы получили белые нейлоновые халаты, шапочки и кожаные тапочки. В нейлоновых халатах было жарко и их потом заменили на льняные.  Мои предшественники мало ими пользовались, а мне пришлось носить такую спецодежду почти два года.

   Для учёта запылённости стоял специальный микроскоп с квадратом 1*1 см на предметном стекле. Два раза в день подсчитывались пылинки на этом квадрате. Их должно было быть не более 30 шт. в час. При превышении нормы приходилось везде протирать пыль влажными батистовыми тряпочками от пола (площадь около 80 кв. м) до стен, столов и оборудования.   Проводился контроль влажности, температуры и давления самозаписывающими приборами. Слава богу, дезинфекцию не делали.

   Лаборатория считалось режимной и входная дверь постоянно закрывалась, а после ухода опломбировалась. Ключи сдавались под расписку на проходной. Всю необходимую техдокументацию на третьем году службы я получал под расписку в секретной части при цехе. 

   Нашей работой стала доставка блоков автопилота из хранилищ, их расконсервация и новая упаковка после проверки офицерами. Нам повезло, что самые тяжёлые ящики были по 100 кг. Другие кантовали, очень осторожно, тару более 200 кг. Я быстро осваивал устройство приборов, научился понимать схемы автоматики и способы их проверки на специальных стендах в отличие от других, даже офицеров. Начальник лаборатории стал мне доверять работу с приборами автопилота, постепенно усложняя задачу. Мои старшие коллеги занимались подсобными работами.

    После первого года службы я стал специалистом 3-го класса. Такой значок давали всем.

 Через полгода после сдачи экзамена мой начальник приказом по части сделал меня специалистом 2-го класса с денежным довольствием больше пяти рублей. К концу второго года службы я сдал экзамен и стал специалистом 1-го класса. Стал получать примерно десять рублей. Более высокое звание «Мастер военного дела» (значок с буквой М) при мне получали только офицеры и сверхсрочники (сундуки).

   Летом 1971 года мы с Аркашей (он был старший матрос и стал командиром отделения) остались вдвоем из «срочников» под руководством двух офицеров капитан – лейтенанта Гаврилкова В. Д. и начальника лаборатории капитана 3 ранга Скляренко С. Б. Началась «кайфовая» служба. В наряды мы ходили редко. Лаборатория стала нашим домом, в котором мы хозяева. Большую часть времени мы занимались чем хотели, конечно выполнив указание офицеров. Даже один раз намешали с солью клей БФ, чтобы выпить как делали другие. Но получилось такое пойло, что от одного глотка стошнило. Больше такой опыт мы не проводили.

    Кстати, мы получали по три литра спирта в месяц для промывки приборов и контактов, но использовали его для этих целей очень мало. Остальную часть употребляли офицеры.       

   Здесь я снова начал заниматься самодельной радиоаппаратурой и весьма успешно. У меня были рационализаторские предложения. Самой последней и сложной «рацухой» я с увлечением занимался последние полгода службы и успел реализовать её за неделю до ДМБ. Шеф хвалил. Мне повезло с начальником. Он ценил меня. Такие люди, к сожалению, потом встречались редко.

   В июне  1971 г. после одного случая начальник лаборатория присвоил мне должность техник-радиомеханик с окладом 28 руб. Это было самое высокое денежное довольствие для срочной службы. А получилось так.

   К нам в лабораторию привезли после испытания ракеты аварийный блок автопилота. Это было сложное переключающее устройство с множеством (около пятидесяти) реле, в каждом 27 контактов. Подводящийся к нему кабель из многих проводов сильно обгорел. Нужно было определить причину аварии. За это дело взялись «доработчики» - специалисты саратовского завода-изготовителя. Они у нас часто работали. Два специалиста несколько дней бились над этой головоломкой, но оказались бессильны и составили акт о списания блока. Я спросил разрешение у своего начальника самому покопаться в нём.

   Три дня я тщательно изучал сложную схему и её описание. Чертёж был большого формата, пришлось разложить его на полу и самому валяться на животе. Я уже отчаялся, хотел бросить это занятие, но в самый последний момент понял причину короткого замыкания. Не дожидаясь разрешения начальника (блок уже списали), я выпаял предполагаемое дефектное реле, распилил корпус и увидел два слипшихся от искры контакта. Они должны были быть разомкнуты. Замыкание «+» и «-» напряжения 27 в привело к серьёзной аварии.

   За эту мою работу начальник сделал меня  высокооплачиваемым  специалистом и пообещал отпуск. Для меня это была высшая награда. Но радоваться пришлось недолго. Вместо отпуска я угодил на гауптвахту (губу). Об этом отдельный разговор.

    В 1971 году мою большую фотографию разместили на большом стенде в городе Владивостоке во время празднования дня ВМФ. Фотографировали на чужом боевом посту. Я привёз экземпляр этого портрета домой, но сейчас не знаю, куда он делся.

   Два раза в год на флоте проходили учения. На них надо было показать своё умение. Наша часть выдавала проверенные  изделия на корабли и лодки. Боевую тревогу объявляли, как правило, под утро, часов в пять. Учения длились около недели. Это был выматывающий труд с отдыхом четыре часа в сутки. За успешное проведение учений давали отпуска и повышали звания. Ребята старались. Бывали и казусы.

    Зимой ночью объявили тревогу и нужно было бежать в цех. Один салага – таджик вечером постирал свою робу. Ему пришлось в мокрой одежде больше 1 км бежать на морозе. В цехе он появился в «железных» брюках. За это его поощрили.

    Ещё один салага уснул в воздухозаборнике ракеты. Изделие уже упаковали в большой чехол из плёнки и стали его заклеивать утюгом, когда он проснулся и закричал от испуга. Был наказан потом.

    В моей лаборатории особого аврала не было. В этом мне повезло на всю службу.

    Кроме боевой тревоги очень часто в определённое заранее время объявлялась тревога «Спутник». Это значит, что над частью пролетал американский космический аппарат,  нужно было принять меры маскировки, строем ходить запрещалось.

    За год до моего дембеля в нашу роту прибыл земляк – Юра Мищихин (если я не ошибаюсь). Он жил в Индустриальном районе. Я встретил его как родного. Несмотря на разницу в возрасте мы быстро подружились. Я помогал ему и учил. Перед дембелем мы поменялись бескозырками, хотя мне его бескозырка была мала.

 

 

 

Случаи в карауле

 

    Это было зимой на первом году службы. Стою я на вышке в тулупе и в валенках,  у ноги карабин. Ночь, ветер метёт снег и холодно. Сквозь метель увидел приближающихся людей, в одном из них узнал начальника штаба майора Кожевникова (он позднее стал командиром части ?). Часовому в таких случаях положено кричать: «Стой! Кто идёт?». Я, увидев начальника штаба, словно онемел. Хотел крикнуть, но не смог. Когда проверяющие подошли совсем близко я смог выговорить нужные слова.  «Почему спишь на посту?» - спросил подполковник. Я сказал, что не сплю, просто выговорить не смог. Другие знали о моём заикании и промолчали.

   На другой день я был наказан тремя сутками ареста и отправлен на «губу».

   На «губе» была общая камера примерно 20 кв. м и две одиночные – совсем маленькие. Кормили очень хорошо. Для лишенцев с камбуза отправляли усиленный паёк. В общей камере нас было человек пять. Весь день сидели на лавках, спали на деревянных щитах –«вертолётах». После лежания на них у меня с непривычки образовались пролежни – большие красные пятна. Они сильно чесались. Через день после освобождения  я попал в санчасть на три дня для поправки здоровья.

   В одном из караулов я обнаружил, что в одной из трёх обойм не хватает одного патрона, хотя подсумок всё время был на ремне. За это могли наказать. В подсумке три обоймы по десять патронов и как патрон сам выпал нельзя было объяснить. Под конец караула ко мне подошёл один хмырь-хохол старше меня на полгода и предложил патрон в обмен на банку сгущёнки. Оказалось, он украл его у меня, когда я спал на нарах. Пришлось покупать для вора сгущёнку. Я не мог доказать, что он вор.

    Тут немного отвлекусь от темы. За время службы я повидал разных людей. Видел, как резко человек меняется, когда его вдруг делают командиром над своими товарищами. Сколько гонора и спеси! Грудь колесом и командный голос. И как он вдруг становится заискивающим и незаметным после снятия с должности за провинность. Здесь я имею в виду моего одногодка из нашего отделении. После старшинской «учебки» его назначили командиром нашего отделения, а потом и старшиной роты. Через несколько месяцев он за пьянство был разжалован в матросы и снова вернулся в отделение уже другим человеком.

   В нашем отделении ещё был один бывший старшина из моей лаборатории на полтора года старше меня. Он выпил всего один раз, но был разжалован и прослужил дополнительно ещё полгода.

   Мне хорошо запомнился один старшина роты, он был на два года старше меня. Я тогда был дневальным, и мне нужно было прочистить засорившийся чугунный унитаз. Я не знал, как это сделать. Старшина роты, которому до дембеля осталось меньше месяца, сказал мне: «Учись салага». Он закатал рукав. Сунул руку в дерьмо по локоть и вытащил из трубы шлёпанец. Какая-то падла бросила его туда.  Вечером старшина роты перед строем «изливал свою злость» за такое унижение. Для меня это был хороший урок. Я понял, что умеешь сам – научи другого.  

   Ещё один случай в карауле. При зарядке карабина на специальной площадке я нечаянно загнал патрон в патронник и при спуске курка произошёл выстрел в верх. Это было уже на третьем году службы. Начальник караула дал мне другой патрон, но все равно пришлось отрабатывать наряды.

   Летом стоял я на вышке, была очень хорошая погода. Вокруг красивый дубовый лес на сопках и ярко красный багульник. Вдруг услышал под вышкой шорох в траве. Я сразу насторожился. Приготовил карабин к выстрелу. Через некоторое время заметил около вышки красивую большую птицу, как петух с длинным хвостом. Это был фазан. 

 

Случаи на утренней уборке

 

    Утренняя уборка не очень сложное мероприятие, но и здесь у меня были приключения. Это было уже на третьем году службы. Я взялся за приборку закреплённой за нашим отделением территории около курилки. Погода была хорошая, тёплая. Закончил работу и с хорошим настроением сел в курилке на перекур. «Дедушке» положено отдыхать. И тут слышу громкий голос нового командира роты (это был молодой лейтенант из морской пехоты): «Григорьев. Трое суток ареста!». Он увидел меня из окна на втором этаже. Я «приборзел» и спросил у него: «За что?».  «За курение во время уборки». Я думал, что он шутит, но после утреннего развода дежурный по роте увёл меня на «губу» отдыхать.

    На другой день с боевой тревоги начались флотские летние учения. Я отсидел двое суток, и по просьбе моего начальника лаборатории меня освободили на день раньше. Оставшийся день наказания стал компенсацией обещанного отпуска на 10 суток.

   Второй случай произошёл осенью и оказался более серьёзным. Мы сгребали листья в кучу и потом поджигали их. Накануне я почистил брюки от краски растворителем. При поджоге очередной кучи у меня вспыхнула штанина. Пока я хлопал руками по ноге, у меня обгорела кожа до колена. С ожогом я пролежал в санчасти две недели. Большое белое пятно от ожога исчезло только через много лет.